Цитаты Сергея Довлатова

«Главное в книге и в женщине — не форма, а содержание.» Даже теперь, после бесчисленных жизненных разочарований, эта установка кажется мне скучноватой. И мне по-прежнему нравятся только красивые женщины.

Это безумие — жить с мужчиной, который не уходит только потому, что ленится…

Ты добиваешься справедливости? Успокойся, этот фрукт здесь не растёт.

Любовь — это для молодежи. Для военнослужащих и спортсменов… А тут все гораздо сложнее. Тут уже не любовь, а судьба.

На свободе жить очень трудно. Потому что свобода одинаково благосклонна и к дурному и к хорошему.

Я шел и думал — мир охвачен безумием. Безумие становится нормой. Норма вызывает ощущение чуда.

Нет, как известно, равенства в браке. Преимущество всегда на стороне того, кто меньше любит. Если это можно считать преимуществом.

Некоторое время мы беседовали о сокровенном. Разговор шел на сплошном подтексте.

Кто живет в мире слов, тот не ладит с вещами.

Мы без конца ругаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить — кто написал четыре миллиона доносов?

Не так связывают любовь, дружба, уважение, как общая ненависть к чему-нибудь.

Знаешь, что главное в жизни? Главное — то, что жизнь одна. Прошла минута, и конец. Другой не будет…

Я думаю, у любви вообще нет размеров. Есть только — да или нет.

Живется мне сейчас вполне сносно, я ни черта не делаю, читаю и толстею. Но иногда бывает так скверно на душе, что хочется самому себе набить морду.

Конечно, я мог бы отказаться. Но я почему-то согласился. Вечно я откликаюсь на самые дикие предложения.


Целый год между нами происходило что-то вроде интеллектуальной близости. С оттенком вражды и разврата.

Я давно уже не разделяю людей на положительных и отрицательных. А литературных героев — тем более. Кроме того, я не уверен, что в жизни за преступлением неизбежно следует раскаяние, а за подвигом — блаженство. Мы есть то, чем себя ощущаем.

Это тот самый Генрих Лебедев, который украл из музея нефритовую ящерицу?!

Это страшное дело, когда актрисы плачут в нерабочие часы.

В разговоре с женщиной есть один болезненный момент. Ты приводишь факты, доводы, аргументы. Ты взываешь к логике и здравому смыслу. И неожиданно обнаруживаешь, что ей противен сам звук твоего голоса…

На чужом языке мы теряем восемьдесят процентов своей личности. Мы утрачиваем способность шутить, иронизировать. Одно это меня в ужас приводит.

Долги – единственное, что по-настоящему связывает тебя с людьми.

Я не буду менять линолеум. Я передумал, ибо мир обречён.

Чем безнадежнее цель, тем глубже эмоции.

Семья — это если по звуку угадываешь, кто именно моется в душе.

Я не боюсь, потому что у тебя есть рога. И следовательно, ты не хищник.

Лучший способ побороть врожденную неуверенность — это держаться как можно увереннее.

Я предпочитаю быть один, но рядом с кем-то…

Нормально идти в гости, когда зовут. Ужасно идти в гости, когда не зовут. Однако самое лучшее — это когда зовут, а ты не идешь.

Всю жизнь я дул в подзорную трубу и удивлялся, что нету музыки. А потом внимательно глядел в тромбон и удивлялся, что ни хрена не видно.

Жизнь расстилалась вокруг необозримым минным полем.

Целый год между нами происходило что-то вроде интеллектуальной близости. С оттенком вражды и разврата.

Чего другого, а вот одиночества хватает. Деньги, скажем, у меня быстро кончаются, одиночество — никогда…

Борька трезвый и Борька пьяный настолько разные люди, что они даже не знакомы между собой.

Ладно, – говорю, – поехали. Унижаться, так до конца.

Человек человеку — всё, что угодно… В зависимости от стечения обстоятельств.

О, как легко человеческое благополучие распадается на груду хлама…

В трамвае красивую женщину не встретишь. В полумраке такси, откинувшись на цитрусовые сиденья, мчатся длинноногие и бессердечные — их всюду ждут. А дурнушек в забрызганных грязью чулках укачивает трамвайное море. И стекла при этом гнусно дребезжат.

Что значит «нажрался»? Да, я выпил! Да, я несколько раскрепощен. Взволнован обществом прекрасной дамы. Но идейно я трезв!

Хорошо идти, когда зовут. Ужасно — когда не зовут. Однако лучше всего, когда зовут, а ты не идёшь.

«Жизнь прекрасна и удивительна! » — как восклицал товарищ Маяковский накануне самоубийства.